Воспоминания об отце, Демидове Фёдоре Ануфриевиче

Эти воспоминания на сайте Яркий самолёт Ту-22 имеют глубокий смысл. Это взгляд изнутри. Мне самому, сыну лётчика Дальней авиации, родившемуся и выросшему в её гарнизонах, очень близко и понятно всё сказанное здесь. Давно живёт мысль собрать воспоминания всех нас, гарнизонных детей 50 - 80-хх годов, об отцах, матерях, авиаторах-друзьях наших родителей. Мы гордились отцами. Старались быть на них похожими. Сейчас, под конец нашей жизни, такие воспоминания имеют право на историю рода, выводы и оценки. Мы уже старше наших отцов!

Краснянский Александр, дальник, сын дальника

 

Слово Андрею Фёдоровичу Демидову

 

В этом рассказе нет вымышленных персонажей и «липовых» событий. В нём много личного, потому что рассказ про реальную жизнь, а не про спектакль с придуманной, бутафорской правдой.

Помните об этом, потомки!

                                    

                                        Вы не великие герои, не громкие личности.

                                        В тиши и безвестности прошли вы своё земное поприще

                                        И давно, очень давно его оставили.

                                        Но вы были люди, и ваша жизнь так же исполнена была поэзии,

                                        Так же поучительна для нас,

                                        Как мы и наша жизнь в свою очередь будем любопытны

                                        И поучительны для потомков.

 

                                                                                           Сергей Тимофеевич Аксаков

 

 

 

Я, Демидов Андрей Фёдорович, а не «Иван, не помнящий родства». Посему, рассказ мой о тех, кого помню и люблю. Сие будет справедливо и честно.

Каждому человеку нужно помнить истоки своей семьи, её корни. Пусть память, образы людей, дорогих и близких сердцу оживут на этих страницах.                                       

Родился 29 сентября 1958 года в городе Рязань, в семье военнослужащего. Проживала наша семья в авиагарнизоне  Дягилево. Вскоре, после рождения, родители меня крестили в местной Богородицерождественской церкви. Крёстную звали – Татьяна. Имя Андрей дали в честь моего прадеда Андрея по линии матери и её младшего брата – Андрея Михайловича. Родители познакомились в городе Риге. Отец – лётчик, мама – медработник.

 

              О родителях, бабушках, дедушках, дядях, тётях и другой родне…

 

Дедушка – Ануфрий Никитич Демидов родился в 1893 году в деревне Никрополье. Теперь это место считается микрорайоном города Витебск в Белоруссии. Мой отец – Демидов Фёдор Ануфриевич рассказывал мне, что наш род Демидовых никогда не был крестьянским и под помещиками не находился.

 

Родители дедушки – Никита и Татьяна, похоронены рядом на кладбище в Никрополье. На их могилке стоит железный крест и растёт огромная старая берёза. Ануфрий Никитич был младшим в большой семье родителей.

 

Он имел брата Кузьму Никитича и сестёр: Марию, Евдокию, Ефросинью, Матрёну и Наталью. Матрёна Никитична( 1889г. – 1963г.) была замужем за Николаем Петровичем Ивановым( 1883г. – 1972г.). Они имели детей: Ивана( 1922г. – 1998г.) и Антонину( 1925г. – 1989г.), в замужестве Ильина. Иван Николаевич Иванов прожил нелёгкую жизнь.

 

Воевал в Отечественную, попал в плен к немцам, был в концлагере, бежал, дошёл до своих и ими же был осуждён на 10 лет лагерей. Но воля его сломлена не была – любил жизнь, и был уважаем порядочными людьми. Мой отец часто ставил стойкость Ивана в пример. Похоронены Ивановы и Матрёна Никитична в Никрополье.

 

Другая сестра Ануфрия Никитича – Наталья Никитична, была замужем за героем русско-японской войны. Звали его – Яков. Фамилия, к сожалению неизвестна. Он служил ( по воспоминаниям родственников ) на крейсере «Варяг» или канонерской лодке «Кореец».

 

В бою с японцами потерял левую руку, был награждён Георгиевским крестом, медалью и карманными часами. Эти часы находились в нашей семье, и я хорошо помню, как в 4-х, 5-ти летнем возрасте отец давал мне их поиграть. Часы уже были без стекла, с треснутой белой эмалью циферблата и одной стрелкой, но их можно было заводить и они тикали, ходили! Отец вспоминал, как до войны дядя Яков мастерски одной рукой рубил дрова. Крепкий был мужик, сильный духом, неунывающий.

 

Как-то отец рассказал мне такой случай: «В первые дни войны наш деревянный дом на Оршанском шоссе в Витебске разбомбила немецкая авиация. Вся большая семья вынуждена была вырыть в огороде землянку и поселиться в ней.

 

Вместе со всеми в землянке было отведено место и матросу – дяде Якову. К тому времени его жена – тётя Наташа уже умерла, а детей у них не было. Дом их тоже сгорел при бомбёжке. Дядя Яков болел, и его выводили под руки женщины наверх, чтобы старик посмотрел на белый свет и подышал свежим воздухом.

 

Неизменно на нём была матросская форма, на груди Георгиевский крест и медаль с изображением корабля. В начале декабря 1941 года в Витебске участились облавы немцев. Искали советских солдат, молодёжь для отправки в Германию на работы. Вот и в нашу землянку беда пришла.

 

Приказав всем выйти из землянки, офицер отдал солдатам команду закидать внутрь гранаты. Но тут женщины стали просить не делать этого, объясняя, что в землянке остался ещё один человек. Офицер подозвал меня и приказал сопроводить его вниз. Мы спустились и прошли в дальний угол, где горела свечка, а на кровати лежал дядя Яков.

 

При нашем приближении он поднялся и сел. На груди его блестел Георгий и медаль. Ни слова не говоря, немец отдал честь, приложив пальцы к фуражке, и направился к выходу. Уже наверху, он приказал солдатам не взрывать наше жильё и всех отпустить. Вероятно для этого немецкого офицера слово – Честь, не было пустым. Так матрос Яков спас всю нашу семью. В начале 1942 года дядя Яков умер. Мы похоронили его вместе с женой Натальей Никитичной на родовом кладбище в Никрополье.»

 

Про Кузьму Никитича, Марию, Евдокию и Ефросинью мне ничего конкретного не известно, но в Никрополье жило много родственников по линии Ануфрия Никитича и его сёстрам. Их фамилии уже были другими.

 

До революции Ануфрий Никитич проходил воинскую службу в кавалерийских частях, потом работал на Витебской железной дороге. Я помню, как во вновь отстроенном доме на Оршанском шоссе в 1960-х годах висели на стене две фотографии в рамках.

 

На одной – мой дед Ануфрий Никитич с товарищем. Оба молодые, усатые, в кавалерийской форме с шашками. На другой – моя бабушка( жена Ануфрия Никитича ) – Анна Афанасьевна Лопухина.

 

На снимке она запечатлена в платье сестры милосердия, на головном уборе – вышитый крест. Теперь эти фотографии хранятся в Витебске в семье Ольги Ануфриевны Демидовой, с которой я встречался в мае 2003 года.

 

Анна Афанасьевна называла мужа – Нуфрей, а он её – Нюша. Родилась она около Витебска в доме своих родителей, в деревне Обуховичи 3 июля 1903 года. Родителей звали -  Афанасий и Екатерина Лопухины.

 

В то время Обуховичи входили в Селютскую волость. Образование Анна Афанасьевна получила в Мариинской женской гимназии в Витебске, по окончании которой прошла курсы сестёр милосердия и работала в Витебском военном госпитале №430.

 

Познакомились мои бабушка и дедушка ( по воспоминаниям Ольги Ануфриевны ) на каком-то празднике в Витебске. Женились. Вскоре родились их первенцы – Мая и Фёдор. Однако, Анна Афанасьевна сильно простудилась, грудные дети тоже заболели.

 

Спасти их не удалось. Они похоронены в Никрополье. 8 Марта 1927 года у Ануфрия и Анны родился сын. Назвали его в память о первом сыне – Фёдором. Это был мой отец – Фёдор Ануфриевич Демидов.

 

9 Сентября 1928 года родилась дочь – Тамара. В 1930 году Ануфрий и Анна продали свою часть родительского дома в Никрополье Иванову Николаю Петровичу и Матрёне Никитичне Демидовой.

 

На вырученные деньги Ануфрий Никитич построил дом  в Витебске на улице Оршанское шоссе. В настоящее время старого дома в Никрополье не существует. На его месте находится газокомпрессорная станция.

 

9 Августа 1932 года родилась дочь Ольга, а 7 Декабря 1940 года – сын Александр. Большая семья требовала больших забот, и Анна Афанасьевна уволилась из госпиталя. Хозяйничала по дому и шила на машинке. Ануфрий Никитич до 1941 года работал в Витебском госпитале №430 по хозяйственной части – столяром, плотником, краснодеревщиком.

 

Госпиталь находился на улице Михаила Фрунзе. После войны дедушка долгое время работал столяром в 13-й средней школе на улице Богдана Хмельницкого. Когда началась Великая Отечественная война, руководство госпиталя предложило Ануфрию Никитичу эвакуироваться на новое место расположения госпиталя, но вся семья приняла решение остаться в Витебске.

 

Так как дом, всё имущество и документы сгорели при бомбёжке, то жили в землянке, вырытой в огороде. Откуда-то приблудилась корова. Она-то и была кормилицей малолетним детям. Немцы начали устраивать облавы на молодёжь и увозить на работы в Германию.

 

На работы забирали всех, кому исполнилось 14 лет. В этой ситуации Анна Афанасьевна проявила дальновидность. Она привела сына Фёдора в комендатуру, где немцы выписали ему аусвайс – документ, заменяющий свидетельство о рождении и паспорт.

 

Со слов Анны Афанасьевны датой рождения Фёдора немцы записали 3 Июля 1929 года. Так, до конца своей жизни в паспорте и анкетах у моего отца стоял год рождения 1929, вместо 1927. И даже на его надгробии в Витебске дата – 1929 год. Дату 3 Июля бабушка «заимствовала» от своего дня рождения. Про сей факт из жизни отец рассказал мне лично.

 

Корову прозвали Лыска (Лысёна). Лыску-коровку надо было чем-то кормить. Вот и пришлось Фёдору зимой 1941-1942 годов воровать у немцев сено. Воровал из конюшен, которые находились около аэродрома. Но сколько «верёвочке ни виться, а конец будет».

 

По дорожке, из падавших на снег клочков сена, немцы добрались до «воровского гнезда». Это случилось утром. Из землянки всех вывели, тут же допросили. «Воришка» не стал отпираться – сам признался в содеянном. Фёдора отвели в сторону и приготовились расстрелять.

 

Но женщины и дети стали немцев умолять не убивать Фёдора, что возымело своё действие. Офицер отменил расстрел, но кованным сапогом так дал под зад Фёдору, что тот неделю (как выразился сам) срал кровью. Лыску-коровку немцы увели с собой. Так большая семья лишилась кормилицы.

 

Надо было как-то выживать. Тем более, что в семью пришло пополнение: из деревни Шапуры (около станции Заболотинка) прибыли брат Анны Афанасьевны – Василий Афанасьевич Лопухин, его жена – Матрёна и сын Николай.

 

Василий Афанасьевич до войны работал на железнодорожной станции Заболотинка. Фёдор и Николай, будучи одногодками, быстро подружились. Нередко ходили на железную дорогу у реки Лучёса и срезали резиновые тормозные шланги на вагонах.

 

Из них делали галоши и меняли на хлеб. На аэродроме были куски бетонных плит. После их обработки получались хорошие жернова – молоть зерно. Их тоже меняли на базаре на продукты.

 

Вся деятельность была направлена на то, чтобы достать кусок хлеба. Весной 1942 года земля в огороде оттаяла и женщины стали собирать перезимовавшую мороженую картошку. Точнее не картошку, а крахмал.

 

Из этого крахмала, вперемешку с корой от деревьев, сухой травой и листьями пекли лепёшки и ели их. От такой еды у всех болели животы. В один из таких походов за картошкой по чужим огородам подорвалась на мине тётя Матрёна.

 

Так Николай потерял свою маму. У Василия Афанасьевича и Анны Афанасьевны была сестра – Мария Афанасьевна, в замужестве Прокофьева. Сын её – Геннадий Кузьмич Прокофьев попал к немцам в концлагерь около города Бреслау.

 

Это выяснилось после войны. Мать его, убитая горем, ходила по окрестностям Витебска в поисках сына, и что с ней стало – неизвестно.

 

Как-то в августе 1943 года Анна Афанасьевна и Фёдор, будучи на базаре, были схвачены немцами во время облавы. Их вывезли в лагерь около города Борисов Минской области. Там пришлось работать на аэродроме, засыпать воронки от бомб на лётном поле.

 

Помог случай. Им удалось бежать. Пешком, вдоль железной дороги, они дошли до Витебска к началу декабря. По пути попадались разбомбленные эшелоны немцев. Около них находили хлеб, конину, конфеты. Этим и питались. Как-то ночью забрели в деревушку.

 

Очень устали. Постучали в первую избу, а из неё вышел немец. Уже простились с жизнью, но немец оказался испанцем. Выяснилось, что в деревне квартирует «Голубая дивизия». Накормив гороховым супом и кашей, испанцы уложили спать Фёдора и его мамку на печку. Утром проводили в путь, подарив мешок картошки.

 

Вот так, дорогой читатель! Что было, то было! В Витебск пришли не с пустыми руками. На саночках привезли мешок мороженой картошки, конфеты, конину и немецкий шнапс – водку. Ануфрий Никитич и вся родня уже заранее похоронили Фёдора и Анну Афанасьевну, но им суждено было ещё долго жить.

 

Знаменательный факт: 3 Июля 1944 года, в день рождения Анны Афанасьевны, город Минск был освобождён от фашистов.

 

Мои отец Фёдор

 

После войны Фёдор окончил седьмой класс и поступил учиться в Витебский станкостроительный техникум. Параллельно, работал и обучался лётному мастерству в Витебском аэроклубе. Летать начинал на планере. После окончания техникума и аэроклуба был направлен работать в Минск на инструментальный завод.

 

В августе 1950 года поступил в Балашовское авиационное училище лётчиков, а в 1952 году завершил обучение. В училище летал на самолётах ПО-2, ЯК-18, ЛИ-2. Ему, молодому лейтенанту, предложили работу пилота в городе Рига, в спецотряде Дальней авиации Латвийского Управления гражданской авиации.

 

Летал на транспортных самолётах ЛИ-2, но возил и пассажиров. Набравшись опыта, подал рапорт на перевод в ВВС. Рапорт был удовлетворён.

Службу и переобучение на военные самолёты проходил на аэродромах Белая, около Иркутска и Дягилево, около Рязани. Летал на самолётах ТУ-4 и ТУ-16.

 

В конце 1958 года Фёдору Ануфриевичу было предложено два варианта дальнейшего прохождения службы. Первый – в морской авиации, второй – в военном городке №92 Мачулищи, около Минска. Выбран был второй вариант.

 

Переехав в Мачулищи в 1959 году, какое-то время мы жили на квартире. Этой квартирой был деревянный домик в деревне Мачулищи, около аэродрома. Через деревню проходила улица, на которой стояла пивнушка, окрашенная в голубой цвет. За этот цвет её прозвали «Голубой Дунай».

 

Торговал там пивом и водкой пожилой еврей – дядя Миша. Неизменно в углу находились две бочки с закуской. В одной – солёные огурцы, в другой – килька. После полётов экипажи частенько захаживали в пивнушку и, крепко «поддав» разговаривали «о жизни». Бывал здесь и Фёдор Ануфриевич.

 

Осенью1959 года в городке Мачулищи построили новый кирпичный дом №65, где и поселились. Квартира была 2-х комнатная, так называемая «проходная Хрущёвка» на первом этаже, но мы были очень рады. Отопление - печное. Газа не было.

 

Нашими соседями по другим домам стали семьи тех первых экипажей, которые в дальнейшем, начиная с декабря 1963 года, летали и доводили «до ума» первые бомбардировщики ТУ-22.

 

Их фамилии не могу не упомянуть: Тарима, Маликовы, Гуляевы, Долгих, Лимоновы, Войтулевичи, Бочковы, Шкода, Абрамовы, Мамонтовы, Рогалёвы, Чагаевы, Клоковы, Шаповаловы и другие.

 

Моя мама Ирина

 

О нашем житие-бытие в Мачулищах разговор особый, а теперь хочу рассказать о своей маме – Ирине Михайловне Андрущак и её родне.

 

«Родилась Ирина Михайловна в тёплый солнечный день 2 Мая 1923 года на Украине, в селе Ново Мисто, Монастырищенского района, Черкасской области в доме родителей. Через несколько дней после рождения, родители собрали многочисленную родню и отметили рождение дочери. Отец -  Михаил Андреевич, зарезал барана. Мама – Евгения Кирилловна, сварила борщ, натушила мяса с картошкой, напекла пирогов и наделала другой «вкуснятины».

 

Стол получился на славу. Когда все уселись, Евгения Кирилловна вынесла к столу новорожденную. Гости поздравили родителей, выпили за здоровье маленькой Ирины. К вечеру разошлись по домам.» Всё это рассказал мой дядя – Андрей Михайлович Андрущак во время нашей с ним встречи в городе Белогорске около Симферополя в 1982 году.

 

Семья была большая, дружная и работящая. У Ирины были братья – Лукъян Михайлович и Андрей Михайлович, сестра - Ефросинья Михайловна (1911г. – 2003г.). Рядом жили родители Евгении Кирилловны – Кирилл и Степанида.

 

Отслужив и вернувшись домой после первой Мировой войны, Михаил Андреевич занялся сельским хозяйством. Своими руками отремонтировал брошенный паровой двигатель и сделал на его основе молотилку для зерна. От второго привода запустил мельничные жернова. Люди стали приносить к нему на помол зерно.

 

Так, получив первую оплату, а это была мука и крупа, он открыл в селе магазин по продаже хлеба. По наследству от отца, Михаилу Андреевичу перешла ппасека и пчёлы. Так в магазине появился мёд, а затем гвозди и другие скобяные изделия.

 

После 1927 года всё пошло прахом. Михаил Андреевич был объявлен кулаком, а семья его – кулацкой. Хозяйство конфисковали, семью выгнали из дома. Самого Михаила отправили в Архангельскую губернию валить лес, а его детей – Лукъяна, Ефросинью и Андрея сослали на работы в Сибирь.

 

Так Лукъян и Андрей оказались в Иркутске, а Ефросинью перед самой войной 1941 года отпустили домой. В 1930 году Евгения Кирилловна получила извещение – от пневмонии умер муж. Проводить Михаила в последний путь отправился её отец - Кирилл.

 

Когда он вернулся из Архангельска, то рассказал: «Михаил умер от истощения и болезней. Похоронили его в лесу до моего приезда. Я увидел только холмик с крестом. Заключённые тепло отзывались о Михаиле. Он отыскал им с помощью лозы место, где был вырыт колодец с чистой питьевой водой. Это важно, так как вокруг вода была болотной, с илом.»

 

После получения известия о смерти мужа Евгения Кирилловна заболела и слегла. Жила она с малолетней Ириной у своих родителей и только благодаря им поправилась. От детей из ссылки вестей не было. Выяснилось, что оговорил и разрушил семью один местный подлец.

 

Ему давно нравилась Евгения Кирилловна. Он даже делал ей предложение в молодости, но получил отказ. Теперь, став во главе комитета бедноты, решил отомстить. Вторично, предложил ей «союз» сразу после ссылки мужа Михаила, но снова получил «от ворот – поворот».

 

Беда одна не ходит. В 1932-33 годах на Украину пришёл голод. От истощения народ вымирал семьями. По рассказам Ирины Михайловны первыми умирали, как ни странно, самые толстые и крепкие люди. Тощие и худые держались долго. Умер дедушка Кирилл и бабушка Степанида.

 

Ирина с мамой остались одни. Ели траву-лебеду, листья и кору с деревьев. В округе были случаи людоедства. На улицу редко выходили. Люди были ослаблены и немощны, боялись. В селе переловили и съели всех собак и котов, ловили лягушек. Лихо прокатились 1930-е годы по Украине!

 

Не суждено было Евгении Кирилловне в этой жизни больше повидаться со своими старшими детьми. В 1936 году она умерла.

 

Тринадцатилетняя Ирина осталась одна. Местная власть решила отправить её в детский дом, но соседи заступились и взяли жить к себе. В 1937 году брату Лукъяну разрешили забрать Ирину в Иркутск на своё попечение. Благодаря ему, её жизнь наладилась. Лукъяну Михайловичу разрешили работать учителем в школе. Он женился на Полине, которая тоже была учительницей.

 

Вскоре у них родился сын Анатолий. Ирина нянчила Анатолия и училась в школе. В 1941 году она поступила в медицинский институт на заочное отделение, и работала в Противочумном институте лаборантом. В Противочумном институте был создан военный госпиталь. Там Ирина выхаживала раненых, работая медсестрой.

 

Лукъян Михайлович работал директором и учителем в школе. Несколько раз просил военкома отправить на фронт, но получал отказ.

 

Андрей Михайлович стал бойцом Сибирской дивизии, и в тяжёлое для страны время был направлен на защиту Москвы. Но война для него закончилась быстро. Во время первой атаки, он получил тяжёлое ранение в грудь и руку. Осколок перебил кисть руки. Так стал инвалидом. Долго лежал на поле боя, пока был найден санитарами. Обморозился. Началась гангрена раны. В лазарете хирург готов был ампутировать руку, но сам же предложил иное решение. Он заставил Андрея перед операцией выпить стакан спирта, после чего раны обработали и перевязали. Андрей уснул.

 

Когда он проснулся, ему снова дали стакан спирта и повторили чистку. Это повторялось неоднократно. Сон, спирт и крепкий молодой организм сделали своё дело. Нагноение и омертвение тканей прекратилось. Быстрый приток крови оживил руку – она стала чувствовать. Лечение сном и спиртом длилось неделю. В результате такого лечения руку удалось сохранить, но в будущем появилась сильная тяга к спиртному. Она сохранилась на долгие послевоенные годы.

 

Перед отправкой на фронт Андрею удалось повидаться с Ириной. Случилось это на вокзале. Он сообщил ей на работу и она, взяв подготовленные ранее, спирт, хлеб и картошку в мешке прибежала к отправляющемуся эшелону.

 

Уже после войны, в 1982 году дядя Андрей рассказал мне про этот случай и добавил, что картошка, хлеб и спирт очень помогли ему и товарищам доехать до Москвы.

 

Свою послевоенную жизнь Андрей Михайлович связал с сельским хозяйством и мясным производством. Закончив техникум, он стал специалистом в области консервирования продуктов питания.

 

От первого брака имел сына – Андрея, который погиб во время тренировочного полёта в 1950-х годах, когда был курсантом Качинского военного училища лётчиков. Со второй женой – Екатериной Григорьевной Рыбоваловой проживал в собственном доме в городе Белогорске в Крыму.

 

Екатерина Григорьевна была родом с Кубани. Детей супруги не имели. Добрейшей души были эти старички. Их просторный каменный домик был увит плетьми винограда, гроздья которого свисали над скамейкой и столом на веранде. За этим столом проходили завтраки, обеды и ужины с неизменной стопкой душистого виноградного вина и банкой жёлтой сметаны, в которой «стояла» ложка. Густота сметаны была такой, что она не выливалась из банки.

 

Из старого медицинского 200- литрового автоклава Андрей Михайлович соорудил, своего рода, большую кастрюлю-скороварку. Его часто приглашали многочисленные знакомые и друзья приехать осенью на убой птицы, свиней, баранов.

 

Из мяса он делал тушёнку, холодец, зельц, рулет и другую вкуснятину, применяя автоклав. С ним всегда щедро рассчитывались и приглашали на следующий год. В 1989 году он попал в автомобильную аварию в Белогорске на своём стареньком «Запорожце», который с любовью называл «Зоська».

Отделавшись переломом рёбер, сильно затосковал по «убитой» машине. От этих переживаний слёг и вскоре умер. Похоронили его на кладбище в городе Белогорске. На поминки из Москвы приехал я и Анатолий Лукъянович Андрущак.

 

Андрей Михайлович завещал мне быть хозяином в своём Белогорском доме, но я отказался. После этого, Екатерина Григорьевна продала дом и уехала «помирать» на свою родину – Кубань.

Ещё раньше – в 1980 году умер в городе Улан-Удэ старший брат Ирины Михайловны – Лукъян и его жена Полина. Прожив нелёгкую жизнь, они сохранили истинную интеллигентность, доброту и участие к беде и нужде ближнего.

 

Мама моя – Ирина Михайловна неоднократно говорила, что если бы не брат Лукъян, то её жизнь давно бы закончилась… Кроме сына Анатолия, супруги имели дочь – Антонину. Анатолий жил и работал в Москве, в конструкторском бюро ММЗ «Опыт» у А.Н.Туполева. Последняя моя с ним встреча состоялась в 1996 году.

 

Лукъян Михайлович умер «за рулём». Внезапно ему стало плохо и он, съехав на обочину дороги, остановил машину. Горлом пошла кровь. Потерял сознание и умер.

 

Сестра – Ефросинья Михайловна прожила долгую и горькую жизнь. Вернулась из ссылки в 1941 году в родительский дом, где её застала война и жизнь в оккупации. После войны – работа в колхозе.

 

30 лет полола свеклу и выполняла другие полевые работы за трудодни, «палочки» и копейки. Похоронила сына и мужа. Под старость, дочь и внук вынудили её уйти в дом престарелых и инвалидов. В феврале 2003 года, прожив 92 года, Ефросинья Михайловна закончила свой земной путь.

 

Мачулищи

 

Для меня Мачулищи – это 25 лет прожитой жизни. Здесь, на Белорусской земле, в военном городке авиаторов прожил с 1959 по 1983 год. В белорусско-русском словаре Кондрата Крапивы за 1962 год на странице 443 читаем:

 

«Мачулище – место для вымачивания льна.» Данное определение полностью соответствует названию этой местности. В далёкие 1700-е годы здесь на верховых местах (полях) сеяли лён, а в низине, которая в 1960 – 70-е годы называлась «Долиной любви», выращенный лён вымачивали, ткали полотна и белили. Из полотна шили одежду.

 

Белоруссия и теперь славится своими изделиями из льна, но в Мачулищах это производство давным-давно свёрнуто. Осталось лишь одно название. Вокруг Мачулищ в 1960-х годах было много деревень и старых заброшенных хуторов. Названия этих деревень: Александрово, Дубки, Гатово, Пашковичи, Котяги, Плебанцы, Цесино, Кайково, Бабовозовщина, Кохановщина, Самохваловичи, Колядичи, Дергаи. На хуторах росли яблони, груши, вишни, сливы, малина, ежевика, смородина. И мы, мальчишки, часто «паслись» там, играя в войну.

 

Иногда лазили за яблоками в Гатовский сад, но он охранялся объездчиками на лошадях, от которых приходилось «давать чёсу». Одного моего дружка – Юрку, они поймали и надавали тумаков. На поле, перед Гатовским садом, после уборки хлебов, колхозники скирдовали большие стога соломы. В них мы играли, прыгали и делали в соломе ходы.

 

Местные говорили, что название Гатово происходило от фамилии помещика Гатовского. До революции Гатово было селом, там стояла деревянная церковь, но после 1917 года её уничтожили. Осталось лишь старинное кладбище с красивыми памятниками. В середине1960-х годов здесь построили завод «Вторчермет».

 

Я часто ходил на него за «железяками». Именно с него приносил радиодетали и узлы радиоаппаратуры, которые там шли «под пресс», а у меня шли на моё любимое тогда дело – радиолюбительство. Теперь нет ни хуторов, ни сада, ни стогов, ни деревни.

 

Есть район города Минска – Гатово, а на месте хуторов и сада стоят высотные дома. Никогда не забуду вкуса антоновских яблок, которые мы с отцом собирали поздней осенью в высокой траве под яблонями в Гатовском саду. Казалось, что яблоки были отлиты из прозрачного воска…

Александрово – деревушка, находившаяся рядом с одноимённым озером.

 

Старики сказывали, что название происходит от фамилии помещика Александровича. Лесник, которого я знал лично, и которому помогал сажать ёлочки за Мачулищанской средней школой, говорил мне, что дочь дворянина Александровича – Александра привезла семена реликтовой корабельной сосны и велела своему управляющему их посадить. До сего времени эти стройные сосны здесь растут и радуют глаз.

 

К великому сожалению их число резко уменьшается – уничтожаются местными вандалами. А озеро, в котором я пацаном ловил серебристых и краснопёрых карасей летом, и зимой катался на коньках, исчезло вовсе. Или уничтожено людьми? Александрово всегда славилось своими садами. Муж моей первой учительницы, Елизаветы Ивановны Сапрыкиной, держал здесь пасеку с пчёлами.

 

Дубки… При этом слове у любого жителя Мачулищей возникает представление не о деревне, а о дубовом лесе рядом с деревней. В мои младые годы этот лес состоял из четырёх частей: дубовой, берёзовой, сосновой и еловой. Самая большая часть была дубовая. Дубы-великаны и молодые дубочки, громадные муравейники и много-много белых грибов.

 

Белых грибов было столько, что хватало всем. И ходили за ними люди по 2 или 3 раза в день! Готовили их во всех видах: жарили с картошкой, варили супы, сушили, мариновали. Мои родители и я – были заядлыми грибниками! Бывали случаи, когда, набрав полные мешки грибов, мы с отцом снимали штаны, рубашки и собирали дальше грибы в них.

 

В берёзовой части росли подберёзовики и подосиновики. Весной – сморчки. В ста шагах от берёз начиналась еловая и сосновая части. Через сосновую – шла лесная дорожка. На ней, в траве росли крепкие маслята и рыжики. В июле и августе в этой части леса мы собирали чернику и костенику. Из костеники мама варила душистое варенье или делала настойку.

 

Чернику сушили или делали варенье, добавив немного земляники. Здесь же росла заячья капуста (кислица). В сосновой гуще стояли три дуба-великана. Им было лет по триста. В одном из них было дупло, в котором мы с отцом как-то укрывались от дождя. Сохранилось старое фото, где мы с мамой собираем маслята на той самой дорожке… В еловую часть леса мы с батей заходили зимой – вырубить ёлочку на Новый Год.

 

Всё изменилось, всё ушло. Нет уже в дубках белых грибов, ельник вырублен, пропала черника и костеника, редкие сосны напоминают – когда-то здесь был сосновый бор. На месте бывшей берёзовой рощи устроено новое Мачулищанское кладбище. На нём нашли вечный покой многие из тех, кого я знал и кто знал меня. На нём покоится и моя мама – Ирина Михайловна… И только редкие дубы-великаны с высохшими сучьями-руками застыли в ожидании, как стражи давно ушедших времён.

 

Дергаи, Плебанцы, Цесино, Кайково. Это те деревни, через которые лежал наш с отцом путь, когда мы ходили за ягодами и грибами в Цесинский и Кайковский леса. Походы наши начинались с приходом весны и заканчивались глубокой осенью. Эти древние леса были здесь с незапамятных времён.

 

Вековые ели росли самосадом, но были лесные делянки, где такие же стройные вековые деревья росли рядами. В Кайковском лесничестве, куда мы с отцом как-то зашли, пожилой работник рассказал, что ещё с 1700-х годов эти леса принадлежали польским шляхтичам и магнатам Радзивиллам.

 

Он припомнил, как его бабка и дед говорили, что батрачили у княгини Анны Яковлевны Радзивилл в имениях Кайково и Аннополь. В Цесинском лесу мы собирали малину, опята и чёрные грузди. Иногда попадались боровики и рыжики. На самом краю этого леса,  по направлению к Кайковскому лесу, находятся старинные курганы-могильники.

 

Теперь рядом с ними проходит скоростная магистраль, а в советское время был установлен памятный знак с надписью: «Курганы. Памятник археологии. Охраняется государством.» В сотне метрах от курганов есть болотистая низина, пролегающая через Цесинский и Кайковский леса.

 

Вероятно в далёком прошлом этот «рукав» соединял реки Птичь и Свислочь. Наши далёкие предки, поселившись на берегах этого «рукава», оставили свой след – курганы. Проходя по краю Кайковского леса, этот «рукав» образовал Кайковское болото. До 1970 года здесь было действительно трудно проходимое болото с кочками, топями и низкорослыми соснами и берёзками.

 

Через болото пролегали три тропинки. Люди пользовались ими для вывоза мха. Дойдя до середины болота, тропинки неожиданно терялись. Здесь места становились топкими и опасными, но мы с батей знали каждую кочку этого болота и проходили без труда. В самом центре болота находилось крохотное озерцо – около десяти метров в диаметре.

 

Никто и никогда не отчаивался подходить к нему близко из-за боязни утонуть в трясине, но к концу 1969 года болото стало высыхать, и нам с отцом удалось в конце августа, когда собирали клюкву и бруснику, добраться до него. Вместо озерца мы увидели бурую торфяную жижу с островками-кочками. В жиже нас привлекло какое-то движение.

 

Подойдя ближе, увидели в болоте рыбьи хребты. Это были чёрные болотные караси. Удивлению и восторгу не было предела. Отец срезал длинную и тонкую берёзку, приладил к концу ствола мои штаны. Получилось что-то вроде сачка или черпака. Этим черпаком он подгребал к берегу грязь вместе с рыбой. Караси почти не сопротивлялись, были какие-то сонные. Я доставал их и бросал на мох.

 

Выловив штук тридцать, по килограмму каждый – рыбалку закончили. Ведь домой надо было нести не только 30 кг. Рыбы, но и ведро клюквы. Вышли из болота на сухое место и встретили местных деревенских жителей. Они, как и мы, собирали клюкву.

 

Увидев меня без штанов и наш улов на куканах, сразу смекнули, что к чему и рванули в центр болота. Усталые, но довольные мы пришли в Мачулищи. На ужин мама зажарила карасей и отварила картошку. Рыбой угостили соседей. Как сейчас помню, караси были сладкие с крупными костями, но вкус болотной тины ощущался. Через неделю мы снова пошли в Кайковское болото «на рыбалку», но нас ждало разочарование.

 

Озерцо было буквально вычерпано. Кое-где в засохшей грязи виднелись протухшие караси. Вокруг весь мох был вытоптан. Мы поняли, что прошёл «Мамай» и начали собирать клюкву. Щедрое Кайковское болото! Сколько мы вынесли с твоих плантаций клюквы, брусники, голубики и черники. И не только мы одни…

 

А кроме ягод в болоте водились змеи, много змей. Чёрные и жёлтые гадюки. Отец учил меня не бояться их. Змея сама уползает и прячется в мох. Она не трогает человека без причины. Помню, как в третьем классе нам дали школьное задание на лето – осенью принести гербарий. Я за лето наловил и засушил много бабочек и жуков.

 

Среди них были: махаон, павлиний глаз, крапивница, лимонница, адмирал, траурница, бражники, жук-олень, жук-дровосек, жук-носорог, жужелица и много других. Уложенные на вату в большой коробке от конфет, они неплохо смотрелись. Но этого показалось мало – поймал в болоте змею и заспиртовал её в банке.

 

В сентябре принёс в школу свои летние «трофеи». Оценку получил – пять с двумя плюсами. В те годы в районе Мачулищей, Дубков, Цесино и Кайково росло очень много диковинных и красивых трав и цветов. В лесах водились не только зайцы и белки, но и лоси, кабаны, лисы, глухари и тетерева.

 

На краю Кайковского леса, на песчаном холме в 1960-х годах топографы установили геодезический знак – деревянную вышку. Высота её была около тридцати метров. Наверх вела деревянная лестница. На самом же верху была крохотная площадка и деревянный стульчик, сев на который можно было обозревать окрестности.

 

Не знаю, кто ещё из смельчаков решался посидеть на этом трёхногом стульчике, но Фёдор Ануфриевич сидел. На мой вопрос: «Было ли страшно?», ответил: «Не боятся только дураки. Нормальному – страшно, но он лезет». Вообще, мужик он был не робкого десятка. При мне, будучи в Витебске, переплывал реку Западную Двину около моста Блохина туда и назад.

 

А это не тридцать метров – намного больше. Назвать его бесшабашным нельзя – всё продумывал и надеялся на крепкие руки свои и голову. Я не мог повторить его поступков – духу не хватало. На этих страницах хочется вспомнить ещё про один случай из жизни отца, характеризующий его силовые, волевые и человеческие качества.

 

Мой отец лётчик Ту-22

 

Аварийная ситуация на ТУ-22. Осень 1968года. Мачулищи. (Записано по памяти со слов отца – капитана ВВС, лётчика Демидова Фёдора Ануфриевича).

 

«…Взлетал в сторону Минска. Через несколько секунд, после отрыва  самолёта от ВПП, резко  возросло усилие на штурвал. Набор высоты пошёл по кривой, как бык поссал. Дополнительное усилие, прилагаемое к штурвалу, было на 50 – 60 Кг больше обычного. С трудом, но удалось вывести машину в режим горизонтального полёта.  В  «Зоне» включил автопилот.

 

Доложил о ситуации на КДП. Получил разрешение на отключение автопилота и проведение манёвров. Заметил, что при спуске с «горки» усилие на штурвал надо прилагать намного меньшее, чем при наборе высоты. 

 

Пробуя различные углы спуска, убедился, что силы в руках достаточно и посадить машину смогу. В то же время «Земля» настаивала уйти в безопасную зону и покинуть самолёт. Постоянные запросы КДП мешали обдумывать ситуацию. Сгоряча ответил: «Пошли на х… , не мешай работать!».

 

Запросил посадку.  Разрешили. Выработав керосин до минимума,  захожу на посадку. Прошёл ДПРМ ( район Кайковского леса ). Увидел ВПП.  Силовая нагрузка на штурвал приемлемая, машина управлению поддаётся.  Посадка выполнена.  Весь в «мыле», но удовлетворён.

 

О ходе полёта доложил командиру.  Оказалось, что он всё время находился на КДП и всё слышал. Старший техник попросил меня ещё раз обкатать машину на земле на предмет выявления дефекта. Дефект не проявился.  На следующий день при разборе полётов,  командир объявил, что техники ничего не нашли, дефект не подтвердился и добавил, мол мне показалось.

 

Такой оборот вывел меня из себя. Слово за слово, и дело дошло до мата… Кончилось тем, что меня – капитана посадили на гауптвахту. Правда, через пару дней выпустили, и зачастил я дежурным по части. За это время в Мачулищи были вызваны и прибыли с завода-изготовителя представители. Они-то и установили причину дефекта. А было вот что.

 

В системе демпфера тангажа есть одна хитрая дюралевая коробка. В ней находятся мощные пружины, которые снимают нагрузки на штурвал. Вот одна из этих пружин, снимавшая усилие на штурвал на 120 Кг, – лопнула. И обнаружили это спецы, когда демонтировали коробку. Действия пилота были признаны правильными, но извиняться передо мной никто не стал.

 

От недоверия остался горький осадок на душе. Летать продолжал, но от переживаний иногда «барахлило» сердце, подскакивало давление. В январе лёг в госпиталь на обследование, и весной 1969 года уволился в запас…»

 

Этот рассказ я услышал от отца  осенью 1982 года, а весной 1992 года его не стало. Прах покоится на родовом кладбище в Витебске …

P.S.

В начале ноября 2008 года состоялся мой разговор со штурманом Петром Лукъяновичем Шкодой, в котором упомянул этот случай. Лукъяныч сказал, что ни он, ни оператор даже не подозревали, что в полёте что-то произошло. О происшедшем узнали только после посадки.

 

Дефект был выявлен после того, как из Смоленска прибыл проверяющий,  летчик-инструктор отдела боевой подготовки управления 6-го ОТБАК полковник Зайцев Владимир Иванович(начальник службы безопасности 6-го ОТБАК), который не поверил в утверждение руководства полка о том, что «лётчик ошибается, лётчику показалось…». Именно проверяющий вызвал с завода-изготовителя специалистов, которые установили истинную причину дефекта.

 

Моя малая родина и авиация

 

Пишу эти строки, и сердце рвётся туда – в Мачулищи, в Кайково, в Цесино и Дубки, на мою белорусскую Родину. Именно те давние лесные походы с родителями заложили во мне на всю жизнь любовь к природе и первозданности. И эта любовь, зачастую, не давала впадать в уныние. Она оказала такое громадное влияние на развитие молодой души, с которым трудно соперничать влиянию педагога.

Ходить с родителями в лес Дубки за грибами я начал с пятилетнего возраста. Но самый первый в моей жизни поход отложился в памяти по другому поводу. Осенью 1960 года родители ходили покупать капусту в деревню Пашковичи, и взяли меня с собой. Хорошо помню, как по дороге назад в Мачулищи, отец вёз в моей детской коляске капусту, а на капусте сидел я.

 В 1964 году летом, после дождя я с родителями пошёл за грибами. Уже на выходе из городка, в ярких лучах солнца заиграла радуга. Побежал ей навстречу, и вдруг, под ногами на дорожке что-то блеснуло. Поднял с земли кусочек жёлтого металла и показал отцу. Это был золотой слиток. Откуда он взялся на дороге? Прошли годы, и из этого золота маме сделали на зубы коронки. Зубной техник сказал, что золото было высокой пробы.

Никогда не забуду своих друзей-товарищей из тех далёких 1960-х годов: Серёгу Бочкова, Эдика Лимонова, Юрку Торгачёва, Костю Клеймёнова, Сашку Климова, Валерку Черноусова, Олега Чурносова, Витьку Деревнина, одноклассников и одноклассниц. Мы с Серёгой и Эдиком, ещё в школе не учились, а уже бегали на аэродром смотреть, как летают наши отцы на бомбардировщиках ТУ-22.

В конце взлётной полосы, в траве, в десяти метрах от «бетонки» лежали затаившись и наблюдали за взлётами грозных кораблей, проносившихся над нашими головами на форсаже. Одуревшие от грохота двигателей и пламени, мы мечтали стать лётчиками, как наши отцы. Именно здесь начала воспитываться и закаляться наша воля.

После полётов мы шли домой и ждали отцов. Они приносили нам свой «бортпаёк» - шоколад и большие тюбики(тубы), как у космонавтов, с вкусными соками. Соки были: виноградный, клюквенный, яблочный, грушевый. Кроме соков, были тубы с паштетом, пюре и борщём. Но однажды, чей-то зоркий глаз заприметил пацанов на лётном поле, и с тех пор в конце взлётной полосы всегда выставлялся часовой.

Это усложнило нашу жизнь, но лазейку всё же находили. Ходить на полёты мы перестали лишь после того, как наши отцы, узнав, где шляются их раздолбаи, взялись за ремни и всыпали «горячих» по полной форме. Было обидно, но всё равно, на аэродром мы ходили!

Никогда не забуду, как летом 1964 или 1965 года отец два раза брал меня с собой на аэродром. После регламентных работ на самолёте, ему надо было проверить на земле работоспособность двигателей и систем управления. После запуска двигателей «проехаться» по рулёжной дорожке. Затем, взлёт и посадка.

Несомненно, мне выпало в жизни то, что не досталось никакому другому пацану. Мы подошли к самолёту ТУ-22. С техником (дядя Володя Черноусов) отец договорился раньше. Отец сел в кресло командира корабля, посадил меня к себе на колени, и лебёдка потащила нас в кабину. В кабине он многое мне показывал и рассказывал, но запомнил я штурвал с надписью «ТУ-22», педали, ручки газа, приборы «курс – глиссада и «обороты двигателей», форточку и лобовое стекло.

Кабина была очень тесная, огромное количество выключателей, тумблеров, автоматов и регуляторов. Всё было как в тумане. Но то, что я держал в руках штурвал бомбардировщика – помню хорошо. Затем мы опустились в кресле на землю, и перешли в кресло штурмана. Зажужжала лебёдка и подняла нас в кабину штурмана.

Масса впечатлений, но запомнился почему-то небольшой планшет из белого пластика, на котором можно было рисовать и писать карандашом. Мы снова опустились в кресле на землю. Отец пожал руку технику и попросил отвести меня домой, но отойдя в сторону, мы с дядей Володей ещё долго смотрели, как экипаж подняли в креслах на свои рабочие места, закрыли люки, отъехала передвижная электростанция АПА, тягач отбуксировал на рулёжную дорожку самолёт.

Запустились двигатели, и самолёт тронулся к началу взлётно-посадочной полосы. Вскоре перед моими глазами пронёсся взлетающий бомбардировщик ТУ-22, штурвал которого я только что держал и за которым находился сейчас мой отец. Стыдно сказать, но у меня перехватило дыхание и в три ручья брызнули слёзы. Дядя Володя обнял меня рукой и сказал: «Не плачь, Андрюха! Гордись батей и учись у него!»

Через неделю мы с отцом снова были на аэродроме. Ему предстояло «прогреть» двигатели на стоянке на разных режимах, после регламентных работ. Я стоял метрах в тридцати от самолёта, а отец сидел в кабине и «газовал». Свои ощущения вкладываю в одну фразу: «Полный … адреналин!!!» Но слёз уже не было. Было одно желание – попробовать самому! Минут через двадцать наступила тишина. Лебёдка опустила кресло. Я подбежал к бате. И вдруг он мне в лоб: «Ну что, Андрюха? В штаны не наложил? Будешь летать?» «Да!!!» - закричал я, оглохший. «Молоток! Пошли домой.» И мы пошли домой.

 

Я пошёл в школу

 

1 Сентября 1965 года – первый раз в первый класс. Стоял тёплый солнечный день, и мама вела меня за ручку в школу. Мы зашли в нашу старую, тогда новую, кирпичную школу и, отведя меня в сторону, мама дала мне какой-то маленький предмет, завёрнутый в белую бумагу. Она сказала, чтобы я положил его в гардеробе в уголок.

Перед тем как положить, я решил посмотреть, что там. В бумаге лежала маленькая горбушка хлеба, посыпанная солью. Когда мы вернулись из школы, я спросил у мамы: «Почему мы оставили в школе хлеб?» Мама ответила: «Это старинный славянский добрый обычай. Кто с добром входит в дом, тот добро получит в нём.»

Меня записали в первый «Б» класс. Первая учительница – Елизавета Ивановна Сапрыкина, участник Великой Отечественной войны, добрейшей души человек. Она научила нас читать, писать, рисовать. С ней мы ходили на экскурсии и в краеведческие походы. С нами она нянчилась четыре года, и благодаря ей наш класс имел высокую успеваемость.

От Елизаветы Ивановны нас приняла Анна Даниловна Черноусова, жена техника Черноусова. Только хорошее могу сказать об этой женщине. Она также пережила войну, но сохранила душевное тепло и лучшие качества наставника. Вообще, ученикам Мачулищанской средней школы 1960 – 1975 годов повезло на педагогов.

Это были люди добрые и честные, терпеливые, справедливые и требовательные. Многих из них уже нет в живых, но святое дело – помянуть их имена: директора школы -  Сас Анатолий Петрович и Марченко Александр Васильевич, преподаватели – Карликова Алла Николаевна, Мошенская Зоя Акимовна, Ерхова Зоя Дмитриевна, Новицкий Олег Алексеевич и его жена Наталья Андреевна, Лежнева Дина Сергеевна, Дубин Иван Никитич, Стринкевич Михаил Васильевич, Бабец Николай Яковлевич, Жолобова Лилия Евгеньевна, Греченкова Раиса Захаровна, Куренкова Александра Матвеевна.

Закончив первый класс, и перейдя во второй, родители отдали меня на обучение в Мачулищанскую музыкальную школу. Петь любил с раннего детства, слух был прекрасный. Любую песню схватывал налету и в точности повторял.

Поэтому, когда директор музыкальной школы Чурносова принимала у меня вступительный экзамен, просив пропеть гаммы и исполнить какую-нибудь песенку ( я исполнил «Ёлочку» ) – проблем не было. Меня зачислили по классу аккордеона. Первым и самым любимым моим учителем стал Усанов Станислав Николаевич.

Именно ему я благодарен за то, что научил меня играть на аккордеоне. При первой же встрече, он меня спросил: «Какие песни больше всего любишь?» Я ответил: «Морзянка и песня про белых медведей из кинофильма Кавказская пленница.» Он тут же взял баян и через 15 минут подобрал «Морзянку», написал к ней ноты и сыграл. Да как сыграл! «Вот так и ты сыграешь, Андрейка, через год», сказал он на прощание. Я ему поверил, и он оказался прав.

Несомненно, люди, прошедшие через войну, обладали той высокой духовностью и сохранили те высокие человеческие качества, о которых мы теперь в 2000-х годах только вспоминаем со вздохом. Да, были люди в наше время…! Станислав Николаевич вёл обучение по классу баяна и аккордеона. Не боюсь сказать про него – виртуозный исполнитель. Я неоднократно был свидетелем, как другие преподаватели заходили в его класс только для того, чтобы послушать и посмотреть его игру. А как он исполнял «Карусель»!!!

У нас сложились очень тёплые, добрые и доверительные отношения. До сих пор помню его слова: «Андрейка, запомни, тебе не надо усиленно учить гаммы и этюды. Ты прекрасно подбираешь на слух. Это дано от Бога. Не теряй этот дар.» Но обучаться у Усанова мне суждено было только два года. Однако именно за эти два года я научился большему, чем за следующие – три.

Эти два года я вспоминаю, как лучшие годы обучения в музыкальной школе. Приведу лишь несколько музыкальных произведений, которые меня научил играть Усанов С.Н.: Морзянка, Песня про медведей, Сиртаки, Карело-финская полька, Молодёжная, около двадцати белорусских и украинских народных песен и танцев. На его уроках душа пела! Он вывел меня на первые в моей жизни концерты.

По классу аккордеона у Усанова С.Н. обучались трое: Борисова Ирина, Столярец Ирина и я. За мой маленький рост, за то, что меня еле-еле было видно из-за инструмента, Усанов называл меня «Жучок». Дядька бывалый, жизнь повидал, но был грешен – любил выпить. И вот за этот грех был переведен из Мачулищанской музыкальной школы в Сенницкую музыкальную школу.

Моими учителями стали другие. Эти другие заставляли учить скучные гаммы, этюды, менуэты и прочую фигню. Творчество было забыто и затоптано. Три года рутины и ненависти. Три года я ломался и перестраивался. За эти три года возненавидел музыкальную школу. И только благодаря маме, которая постоянно заставляла и говорила : «Андрей – это надо! Музыкальную школу надо закончить!», я её закончил.

Удивительно, но после получения диплома, мне предложили продолжить обучение в музыкальном училище при Белорусской государственной филармонии в Минске. Я отказался. Мысль о том, что снова буду рабом этюдов и гамм, меня подвинула на это решение. Я надолго забросил свой чудо-аккордеон «Вельтмайстер-Марина», и взял его в руки лишь после окончания десяти классов. Играл на нём уже эпизодически -  на свадьбах, или для себя. Теперь ему почти 60 лет, и лежит в футляре. Он смертельно устал. Он отдыхает. И всё же, я благодарен своим родителям за то, что отдали меня в музыкальную школу!

 

Послевоенные подарки

 

В те послевоенные годы на земле Белорусской можно было найти много разных боеприпасов: оружие, патроны, гранаты, мины, снаряды. Мачулищи не были исключением. Заниматься пиротехникой – разбирать патроны, выплавлять тол из снарядов, взрывать их и искать оружие, играть в войну – это были любимые занятия мальчишек моего времени.

Кого-то Бог миловал и долго терпел их шалости, но кому-то не повезло. Не повезло и нам с Юркой Щербаковым и Серёгой Трудновым. В 1970 году в Мачулищах строились капониры – земляные укрытия для самолётов.

В целях маскировки их обкладывали дёрном. Дёрн нарезали солдаты на близлежащих полях. После срезания дёрна, оставались большие площади голой земли. После дождей, на этой земле чего только ни появлялось. Кроме боеприпасов и костей попадались даже немецкие награды.

Однажды я нашёл немецкий железный крест, который обменял на винтовку. Взрывать боеприпасы мы ходили за железную дорогу на старые хутора. Там разжигали костёр и бросали их в огонь. Интересно было наблюдать за полётом трассирующих пуль ночью, но подрыв снаряда или мины вызывал больший всплеск эмоций.

В июле 1970 года, как раз в день освобождения Минска от немцев, я нашёл детонатор от бомбы и снаряд от авиационной пушки ШВАК. Состояние их было опасным – ржавчина разъела корпуса и запальные трубки с белым взрывчатым веществом были оголены. Поэтому, забросил их подальше в кусты, свидетелем чего стал Юрка.

С Юркой мы жили в одном доме и на одной лестничной площадке. Я пошёл обедать, а он остался искать дальше. После обеда Серёга и Юрка зашли за мной и показали тот самый снаряд, который был заброшен в кусты. Юрка сказал, что из взрывчатого вещества, которое воняло тухлой рыбой, получаются хорошие взрывпакеты.

Втроём, на лестничной площадке второго этажа дома №65, мы начали разряжать снаряд. Юрка стоял около подоконника по центру и тонкой проволокой «выцарапывал» кусочки взрывчатки. Серёга стоял слева, я – справа. Что-то «дёрнуло» меня – правой рукой почесать левое ухо, заслонив рукой глаза.

Это «что-то» спасло мне жизнь и зрение. В момент, когда «шёл чёс» уха, произошёл взрыв. От грохота и испуга выскочил из подъезда, побежал к лесу. Добежав до первых сосен, опомнился и остановился. В ушах звон, рубашка разорвана и дымится, лицо и руки в крови. Ощущение во рту такое, что нет зубов и языка.

Первая мысль, пришедшая в голову: «Теперь батя точно выпорет или убьёт…». Смотрю, а за мной уже летит мамаша и толпа народа. Делать нечего – пошёл навстречу. Мама, проявив выдержку и хладнокровие ( насмотрелась в войну на мучения раненных в госпитале), успокаивая меня, довела до дома. Умыла водой, перевязала и сделала укол против столбняка.

Медик – есть медик! Как говорят, мастерство не забудешь! К дому подкатила военная скорая помощь, в которую посадили меня и положили Юрку. Нас привезли в Минскую больницу на Подлесной улице. Всё это время мама была со мной и Юркой.

В больнице выяснилось, что один осколок попал мне в нижнюю губу, выбил передний зуб, отрекошетил и улетел. Другой – ударил в левый  нагрудный карман рубашки. И был бы мне «капут», но в кармане лежал плоский камень – речная галька. Этим камешком я пользовался при игре в «чушки». Камень был расколот, а на дне кармана лежал острый кусочек металла – осколок снаряда.

В рубашке родился! Лицо и правая рука обгорели при взрыве, волосы на левой половине башки тоже обгорели. Зрение не потерял, но оно существенно ухудшилось. Мечту стать лётчиком пришлось похоронить.

У Юрки было всё намного хуже. Осколки прошили живот и застряли, пальцы на руках оторвало. На левой руке остался мизинец. Лицо обгорело.

Серёге повезло – осколок только чиркнул и лицо не обгорело.

Из нашей «не святой троицы», я был самым младшим, но упрёков получил больше всех. Потому что нашёл этот снаряд я! Но были и те, кто понимал, что я не виноват. Когда хирург зашивал мне губу, то, шутя, сказал: «Не грусти, пацан! Ещё будешь с девками целоваться!»

Меня «заштопали», а Юрке сделали три операции на желудке и руках, достали много осколков. Его оставили в больнице. Ночью мы с мамой вернулись в Мачулищи. «Ну, что? Герой!» - сказал отец. И был бы я битым, но мама заступилась.

А утром пришёл следователь и начал задавать мне вопросы: «Где нашёл? Почему не сказал родителям?» Говорить я не мог – рот был забинтован. Ответы писал карандашом на листе бумаги. Его допрос с пристрастием вывел меня из себя, я заплакал. Швы на губе разошлись, бинты пропитались кровью, а он всё сыпал вопросы, обзывал меня и обвинял во всём.

Когда следователь сказал, что по мне плачет тюрьма, то уже не выдержали нервы у отца, стоявшего рядом. Покрыв следователя трёхэтажным матом, он выгнал его из квартиры, напоследок крикнув: «Фашист!»

Общее горе не разделило нашу семью и семью Щербаковых. Моя мама делала из клюквы морс и отвар из черники, которые напрямую вводили Юрке в желудок. Благодаря этой «подкормке» он выжил. Никакую другую пищу организм не принимал. Меня кормили «через трубочку» жидкими супами и соками.

Разговаривать, смеяться и плакать я не мог – наступала сильная боль, швы на губе расходились и выступала кровь. В школу пошёл только в ноябре, когда сняли бинты и немного зажила рана. «Остряки» прозвали меня «шницель губастый», что было обидно. Но насмешки разом прошли, когда одному обидчику врезал в «пятак». Юрка поправился только летом 1971 года, и вместе с родителями переехал в Минск. Больше мы не встречались.

Прошли годы, губа давно зажила и совсем не похожа на шницель, сбылось предсказание хирурга насчёт «девок», но моральные травмы, полученные в детстве, сильны, а порой неизлечимы. Они тоже оказывают влияние на характер и поступки человека в его дальнейшей жизни.

 

Радиолюбитель-самоделкин

 

Вторым моим увлечением в жизни, которое естественным путём пришло вместо пиротехники, стало радиолюбительство. Любовь к технике привил отец. Он был мастером на все руки: выполнял любые слесарные и столярные работы, ремонтировал обувь, умел паять, ремонтировал телевизоры, наматывал трансформаторы, разбирался в электрике, чинил сантехнику.

В нашем доме были все необходимые инструменты, гвозди, шурупы, болты, винты, гайки, заклёпки и много чего ещё. Часть инструмента перешла к отцу от Ануфрия Никитича из Витебска. Это были: рубанки, фуганок, циркуль, кронциркуль, рейсмус. Инструмент был очень добротно сделан из ценных пород древесины – вишни, яблони, груши.

Ануфрий Никитич был мастером высокого класса. Он мог не только раму связать, дверь сделать или красивую мебель, но и дом построить из брёвен. Любовь к хорошему инструменту перешла от деда к моему отцу, а от него ко мне. Хорошо запомнилось изречение моего деда: «Инструмент и жену не давай никому.» Держать молоток и забивать гвозди в пол я уже умел в три года.

За это отец часто меня ругал. Короче говоря, дорогой читатель, руки у меня были «заточены» с самого детства, как надо и не росли из зада, как у теперешнего поколения НЭКСТ и ПЭПСИ. В Мачулищах было много технических свалок около аэродрома. Любимым занятием было – искать на них и около ТЭЧ разные «штучки», железяки.

Всё «непосильным трудом» нажитое и найденное, тащил в дом. В двухкомнатной нашей квартире, родители выделили «коморку». В ней была моя лаборатория. Там, оттачивал технические навыки и познания.

Батя, был главным научным руководителем, и именно он преподал мне азы радиотехники. Он был хорошим учителем, разговаривал на одном с учеником языке. Его объяснения сложных процессов сводились к простым понятиям. Мудрить не любил.

На всю жизнь запомнились его разъяснения по принципам  работы радиопередатчика и радиоприёмника. Он научил меня читать схемы. При его помощи, я собрал первый детекторный приёмник, рассчитал и намотал первый трансформатор, сделал первую гирлянду на новогоднюю ёлку.

Увлечение радиолюбительством, связью, информационными технологиями, как ныне принято говорить, затянулось на всю жизнь. За всё время я собрал огромное количество самых разных устройств: приёмники, передатчики, усилители, блоки питания, измерительные приборы, электрошокеры, микшерский пульт, цветомузыкальные приставки, ревербераторы, приставки для электрогитар, акустические системы и многое, многое другое.

Благодаря этому увлечению, поступил и учился в Минском радиотехническом институте на вечернем факультете, в армии служил специалистом по эксплуатации и ремонту аппаратуры связи.

 

Красные кафтаны

 

В 1974 году мои школьные друзья организовали, как тогда говорили, ВИА – вокально-инструментальный ансамбль. Мне предложили быть оператором по звуку и свету. Ансамбль имел успех. Школьные танцы затягивались допоздна, и педсовет часто применял административные меры для разгона «горячих» парней и девчат.

Осенью 1974 года мы решили дать имя нашему ВИА. Назвали – «Красные кафтаны». Почему? Потому что Танька Новосёлова сшила нам форму для сцены – красные кафтаны. В состав «Красных кафтанов» входили: соло гитара и вокал – Лукашов Валера, ритм гитара – Рощупкин Костя, ударные – Носевич Володя, бас гитара – Шевченко Валера (впоследствии создатель известной группы «Краски»).

Иногда состав менялся, и партию соло и вокала вёл Фролкин Саня и Даняев Андрей. В мае 1975 года «Красные кафтаны» распались. Мы закончили школу и готовились поступать в институты, идти служить в армию. Прощайте, школьные годы – вы самые лучшие!

 

РТИ

 

Я подал документы в Минский радиотехнический институт, но, имея аттестат без троек, не поступил. Мама подсказала – подать документы снова, но на вечерний факультет. Экзамены сдал на 4 и 5. Поступил. Студент-вечерник должен работать. На работу устроился в Мачулищах в автоТЭЧ слесарем-ремонтником, где начальником был строгий капитан Кащеев, но через три месяца в институте потребовали, чтобы я работал по специальности.

К этому времени уже надоело быть пропахшим от бензина и масла «мурзилкой». С радостью перешёл на должность лаборанта радиоузла в Минский электротехникум связи. В мои обязанности входило: включать усилители и микрофоны, вести радиопередачи и озвучивать торжественные мероприятия.

Работать нравилось, а вот учиться – уже нет. Наивно полагал, что обучать в институте меня сразу будут радиоделу, радиотехнике и связи. На деле – надо было три года зубрить высшую математику, философию, историю КПСС и прочую муйню, а уж только на четвёртый год шла практика. Это было не по мне. Сразу вспомнилась музыкальная школа. Понял, что влип снова, и терпения может не хватить. Закончил первый курс, начал второй, а 9 Ноября 1976 года был призван в армию.

 

Советская Армия

 

Из Минска, через Ленинград привезли нас – новобранцев на поезде в Мурманск. Выгрузились на перрон Мурманского вокзала. Построились. Вдоль строя прошли два офицера – морской и сухопутный. Они остановились в двух шагах от меня.

Капитан первого ранга махнул рукой, разделив наш строй на две неравные части, и объявил: «Слева команда 315а, справа – 315. Команда 315 – налево! Шагом марш!» Так я попал в команду 315а и стал служить на земле, а друзья из команды 315 «загремели» на флот на три года. На наши головы падал снег, лёгкий мороз щипал уши.

Капитан Николай Касьяненко скомандовал, и мы пошли за ним и сержантом Николаем Кучиным. На электричке прибыли на станцию Кола, где ждали грузовики. Ещё через полчаса приехали в воинскую часть. Было далеко за полночь. В казарме нас пересчитали и уложили спать.

Утром узнали, что находимся в гарнизоне Кильдинстрой, который являлся учебным подразделением войск ПВО Ленинградского военного округа. Нас распределили на три взвода: 31, 32, и 33. Я был зачислен в 31 взвод, а мой друг и земляк по Мачулищам Гусенков Сергей – в 33 взвод. Первым делом нас направили в баню и выдали обмундирование. После бани – накормили.

Не лишним будет сказать о солдатском меню. Суп, картошка, рыба, мясо, каша, салат из капусты, белый хлеб, яйца, масло, кисель(компот), какао на завтрак и ужин. Голодных не было. В казарме каждому определили койку и тумбочку для личных вещей. Моя койка была верхней.

Старшина роты, прапорщик Голиков, сразу всех предупредил, о том, что можно хранить в тумбочках и: «Боже упаси, если найду что-то лишнее, непотребное – накажу весь взвод!» Слово своё он сдержал. Два раза «летал» бегом 33 взвод по сопкам вместе с тумбочками на плечах за то, что неугомонный старшина роты нашёл в чьей-то тумбочке хлеб и сало.

Три дня дали нам на подгонку обмундирования, две недели изучали «Уставы». Потом, приняли присягу. После присяги был праздничный обед. Теперь каждый носил звание курсант, имел карабин СКС и противогаз. Начались первые назначения в наряд: дневальный, помощник дежурного по роте, охрана складов, гарнизонный патруль, на кухню.

Через месяц приступили к обучению будущей военной специальности. Только теперь мы «врубились», кем будем. Прошло почти 50 лет, как мы стали шифровальщиками, кодировщиками, специалистами по засекречивающей аппаратуре связи (ЗАС). Никогда у меня не было сомнений в необходимости этих профессий. Страна должна охранять не только свои рубежи, но и свои секреты.

Тогда с ней считаются и уважают. Нас обучали мастерству грамотные, требовательные и увлечённые делом люди, которые хорошо знали свой предмет. Сложные вопросы разъяснялись простым и понятным языком. Результат – хорошее усваивание предмета. Моё знание радиотехники, умение читать схемы и понимание логики процессов шифрования и дешифрования, помогли освоить несколько типов аппаратуры.

Через три месяца обучения, я мог работать на этой технике. Успех был вознаграждён – в газете «Часовой Севера» появилась фотография командира роты капитана Касьяненко с заметкой о «рационализаторе Демидове», которую бережно храню и поныне. Четыре месяца учёбы пролетели быстро, и в конце марта, сменив звание курсант на рядовой, был направлен для дальнейшего прохождения службы в город Архангельск.

В Архангельск прибыл поздно ночью. Дежурный по роте определил койку на ночь, и я лёг спать. Через два часа разбудил дикий вопль дневального: «Рота, подъём!» Из личного обмундирования на табуретке лежали только мои брюки и гимнастёрка.

Сапоги, кожаный солдатский ремень, шапку-полярку украли ночью солдаты-ворюги и подбросили обноски. Делать нечего – оделся, стал в строй. Перед строем прошёл дежурный по роте и, ухмыльнувшись в мою сторону, «брякнул»: «Сапоги чистить надо, карась!» Только теперь я увидел, что подкинутые мне сапоги, были в побелке.

Промолчал, проглотив эту первую горькую пилюлю. Как выяснилось позже – ждала и вторая. В столовой, мне и ещё пятерым прибывшим из учебки, жрать было нечего. Их также «обчистили» за ночь. Не солоно хлебавши, возвратились в казарму. Здесь нас встретил старшина.

Честь и хвала этому старшине по фамилии Белоусов, солдату, прошедшему войну. Без лишних расспросов, ( ему с первого взгляда на нас стало всё ясно ) он завёл нас в свою каптёрку, нарезал хлеба, сала, открыл банки с тушёнкой и согрел на электроплитке чайник. Только после того, как накормил, стал задавать вопросы.

Здесь-то мы и рассказали, как нас «обчистили» за ночь. В ответ услышали: «Кто вор? Знаю. Старослужащие. Потерпите, ребята, я их голыми пущу на дембель!» Прошло время, и старшина выполнил своё обещание. Восемь воров-дембелей, отслуживших весной, вышли из стен казармы за проходную в старых обносках из подменного фонда старшины Белоусова.

Так началась моя служба в боевом подразделении. Как началась, так и продолжалась. Проблесками были только боевые дежурства на узле связи. Здесь была техника, здесь не было обмана, подлости, здесь становилось ясно, что моя служба нужна Родине, что не всё так уж плохо в жизни, и мой дембель придёт! Пришёл он 10 ноября 1978 года.

Выйдя в последний раз за ворота части, я, младший сержант повстречался с главным инженером узла связи. Наш прощальный диалог: « Увольняешься? Да. Может, останешься служить дальше, прапорщиком?» «Нет.» «Добро! Служил достойно! Прощай». Мы пожали друг другу руки. Он пошёл на службу, я – в аэропорт. Через два часа самолёт ТУ-134 рейсом Архангельск-Минск-Кишинёв перенёс меня в город Минск! А ещё через десять минут, заплатив десять рублей таксисту, я ехал в родные Мачулищи…

После армии продолжал работать по армейской специальности 20 лет: в воинской части под Минском, в Минском производственном объединении вычислительной техники, в Министерстве радиопромышленности СССР в Москве и Министерстве электротехнической промышленности СССР. Даже с женой Ириной, я познакомился и влюблялся по телефону спецсвязи!

35 лет прожили душа в душу, в любви и верности. Вот такая романтика! Связь стала делом 42 лет моей жизни.  Последние 12 из них, работал в Департаменте банковских и информационных технологий Банка ВТБ24. В 2018 году вышел на пенсию, и уехал стариковать на Рязанщину. Домик в деревне, физический труд на земле, грибы, рыбалка, ягоды, просторы…                                  Где родился, там и сгодился! 

 

По лезвию ножа.

 

Бывало неординарное, - по «лезвию ножа» ходили… И не редко. Почему и отчего - причин много. Капризы Матушки-Погоды да дела Господина-Случая никто не отменил и по сей день.

Вспомнилось мне об одном эпизоде из жизни. Было это ночью с 30 на 31 декабря 1966 года в Мачулищах. Тогда, уж летали на Ту-22, а не на Ту-16. Дома у нас, как и у всех, стояла нарядная Новогодняя ёлка. Мы с мамкой ждали возвращения отца с полётов. А он, всё не приходил и не приходил…

Погода стояла – дрянь. Ни мороза, ни снега, только плотный сырой туман. Зашла к нам домой жена Саши Лежнева – Дина Сергеевна, поинтересоваться, мол, не прилетели? Что известно? Тишина… И на аэродроме тишина - не гудят, не шумят, не садятся, не взлетают.

Полный штиль. Вышел я на улицу, стою и жду, прислушиваюсь. Через какое-то время слышу знакомый звук приближающегося самолёта со стороны дальнего привода. Ура! Летят! Как оказалось, летел, но пролетел мимо. Не сел. А потом, ещё и ещё пролетали мимо. Похоже, из-за сильного тумана все ушли на запасной в Барановичи…

Но нет, не все! Кто-то сел, вон, как «жужжат» движки на ВПП. «Отжужжали», снова тишина, и пошёл я домой с мыслью: «Видно придётся встречать Новый Год без бати». Словно в подтверждение этих мыслей, к нам зашла соседка из другого подъезда и сказала, мол, дежурный звонил и сообщил, что мужики наши ушли на запасной в Барановичи. А когда вернутся, неизвестно, - плохой прогноз погоды. Как-то сразу стало тоскливо на душе. Снова вышел из дома на улицу. В доме напротив, один за другим погасал свет в квартирах. Видно и до них дошла весть, что не вернутся сегодня домой мужики…

Смотрю в темноту, а со стороны ГДО и аэродрома идёт в мою сторону какая-то «троица». Подошли ближе, попрощались, пожав руки. Двое разошлись по домам, а третий идёт прямо ко мне. И вдруг… «Андрюха! Ты, почему не спишь? Пошли ночевать!» Батя!!! Так вот, кто прилетел и сел! Понятное дело, - радостей полные штаны, а дома, - немая сцена и расспросы.

Прошла ночь, а утром, командир «снял стружку» с капитана Демидова за «необоснованно-рискованную» посадку в СМУ… Обошлось без выговоров и отстранения от полётов. В Новогоднюю ночь повалил снег. Уже потом, отец рассказывал мне, что, пройдя «вслепую» дальний привод и, в нескольких секундах от ближнего привода, увидел в тумане слабые огни ВПП и полосу. Рискнул и сел. Выдержка – великая сила!

 

Случай.

 

Когда сидел на скамейке у могил отца, бабушки, деда  в Витебске и курил «Беломор», то вспомнился случай из жизни, про который давно забыл. А ведь это не брехня, - это когда-то действительно было!

 

Однажды в начале сентября, примерно, в 1964 году (точно помню, что в школе я ещё не учился), батя решил «махнуть» на пару выходных дней в Витебск, к старикам-родителям. Взял меня с собой. Решили лететь на самолёте. В те давние времена, из старого аэропорта Минска до старого аэропорта в Витебске летал самолёт Ан-2, в народе, прозванный «кукурузником». Кроме того, летел он с промежуточной посадкой на грунтовом аэродроме Чашники.

 

Погода стояла солнечная и тёплая. Взлетали в сторону нынешней железнодорожной станции Минск-Южный, и справа в иллюминаторе «проплыли» родные Мачулищи. Выйдя из Минской зоны, самолёт попал в облачность и «болтанку». На борту, нас было, человек 10. Какой-то старичок-боровичок с «клюшкой» сидел и крестился. Кто-то, «метал харч» в бумажный мешок.

 

Я, сосал конфету-леденец «Взлётная» и держался за руку отца. Мне, было радостно от предстоящей скорой встречи с бабулей и дедулей. Мотор надрывался, и от его жужжания, резких перепадов высоты закладывало уши. Внезапно, в салон брызнуло яркое солнце. Мы вырвались из облачного плена, самолёт полетел плавно.

 

Вдруг, стало подозрительно тихо. Поначалу, подумал, что оглох. Через какое-то время догадался, что остановился двигатель. Народ зашушукался и стал проявлять беспокойство. Батя встал со скамейки и направился к открытой кабине пилотов. Их было двое. Я видел, как он представился, показал какой-то документ и спросил: « Помощь, нужна?» Потом, кратко переговорив о чём-то с экипажем, вышел из кабины и громко сказал пассажирам: « Приготовьтесь, идём на посадку в Чашники».

 

Пассажиры перестали крутиться и волноваться, поверив отцу, вероятно из-за того, что на нём была лётная кожаная куртка. Он обнял меня рукой, шепнув на ухо: « Не бойся, Андрюха, всё нормально!» Самолёт долго планировал. Всё же здорово, что у Ан-2 хорошие планерные качества – это выручило нас. Я смотрел в иллюминатор на лес, поля,  мелькавшие крыши домов и …

 

Вдруг, заработал мотор! Сделав небольшой доворот, самолёт плавно приземлился и остановился на зелёном лётном поле. Все пассажиры вышли. У самолёта остались, только мы с отцом. Мне тогда показалось странным, неужели все они летели до Чашников?

 

Сомнения развеял командир экипажа. Он и помощник, вышли из самолёта, попросили у отца закурить. Курили «Беломор», смеялись и говорили втроём о чём-то, а я услышал, как в сторону уходящих пассажиров было сказано: «Труханули!» Потом, мы нормально взлетели и скоро приземлились в Витебске.

 

Тепло попрощались с экипажем. Нас никто не встречал, потому что не знали о прилёте. Шагая по траве старого Витебского аэродрома, мы направлялись к улице Оршанское шоссе, где жили в деревянном доме бабушка и дедушка. Отец попросил меня, чтобы я «не болтал много о нашем полёте». Я, «проболтался» почти через 60 лет…

 

Аккордеон.

 

Дело было в авиагарнизоне Мачулищи…

Отец отслужил, отлетал и в 1969 году уволился. Уволенных полагалось отселять из гарнизона в Минск. Жилья, как всегда не хватало. Так случилось, что в нашей семье остро стал квартирный вопрос, и решение его годами не сдвигалось с «мёртвой точки». Заявления, «обивание порогов» у гарнизонного и окружного начальства не помогали. Помог случай.

 

В июне 1980 года заведующая лётной столовой, попросила у моей мамы аккордеон на мероприятие, по случаю Дня полка. Ожидался традиционный приезд ветеранов времён Великой Отечественной войны. Аккордеон был мой  и, узнав, кто будет на нём играть, я без лишних разговоров разрешил взять инструмент. Договорились, что вечером мы подойдём к столовой, где нам вернут аккордеон.

 

Когда пришли, то ещё продолжалось застолье и «на всю Ивановскую» распевались песни под баян с аккордеоном. Мы с мамой присели на стулья около входа в зал столовой и слушали хорошую игру исполнителей, душевное пение ветеранов полка. Знакомые военные песни волновали, хотелось присоединиться к общему застолью и подхватить куплет.

 

Маманя что-то пригорюнилась и загрустила… Может вспомнила что-то былое, ведь ей тоже пришлось хлебнуть лиха в годы войны, будучи медсестрой, выхаживая раненых в госпитале Иркутска. Я вышел на улицу, закурил «Беломор».

 

Перекурив, минут через 15 вернулся и вижу… Мама беседует о чём-то с генерал-лейтенантом  дважды Героем Советского Союза, рядом стоят ещё три ветерана в штатском – один со звездой Героя. Генерал-лейтенантом был Павел Андреевич Таран. Ещё в 1970-е годы, мне мальчишкой-школьником приходилось видеть его на Днях полка.

 

Помню, как мы мальчишки бегали стайками за этими людьми, прошедшими через всю войну и выжившими, глазели на их награды и стеснялись подойти, задать вопросы. А они, подзывали нас ближе доброжелательными жестами, от души смеялись, вели себя просто и без высокомерия. Чем-то они притягивали, какой-то особенной душевностью, ласковым взглядом, добрым словом. Вероятно, только тот, кто прошёл ад войны и потерь, только тот по-настоящему ценит мирную жизнь.

 

Я подошёл к маме и Павлу Андреевичу. Она представила меня, мы крепко пожали друг другу руки и расстались. Возвращались без аккордеона – нас попросили оставить его и забрать на следующий день. По дороге домой, мама рассказала, что когда я пошёл на перекур, то в этот момент мимо неё стали выходить из-за столов освежиться на улицу ветераны. Павел Андреевич увидел её и спросил: «О чём загрустили?» Сказала, что пришли с сыном за аккордеоном, а потом, набралась смелости и рассказала о наболевшем квартирном вопросе.

 

Выслушав, Павел Андреевич, посоветовал к завтрашнему дню составить письмо в ЦК, и передать ему в 10 утра около Гарнизонного дома офицеров. Он пообещал отправить письмо лично по назначенному адресу, что и выполнил, когда вернулся в Москву. Низкий поклон ему за сие доброе дело, которое он бескорыстно свершил для нашей семьи, ибо прошло время и «машина закрутилась» - квартирный вопрос в конечном итоге был решён!

  

Моя последняя встреча с отцом…

 

Случилось это в Мачулищах на железнодорожной платформе. Я приехал из Минска, а отец собирался ехать. Мы проходили мимо друг друга. Поздоровались, сели на скамейку, закурили.

 

Батя начал разговор, я поддержал. Обсуждали самые разные темы. Здесь же, он рассказал о службе в Белой (около Иркутска), в Дягилево (Рязань), про Алексея Дмитриевича Тариму, посадке на лёд Антона Адамовича Алехновича.

 

Когда разговор зашёл о бабушках, дедушках и предках, он неожиданно попросил меня: «Андрюха, постарайся когда-нибудь разобраться в генеалогии нашего рода. Ведь твой дед – Демидов, а бабушка – Лопухина». Я никогда не думал, что эта тема его интересовала! Мимо нас пролетали электрички, поезда дальнего следования, а мы всё сидели, курили и говорили.

 

Прошло несколько часов, подходила очередная электричка на Минск. Он встал со скамейки и сказал: «Ну, что ж? Пора. Будь здоров, Андрюха!» «Будь здоров, батя!» - ответил я. Пожали друг другу руки. Отец поднялся по ступеням в тамбур. Закурил. Двери закрылись. Всё.

 

Тогда, я не придал особенного значения нашей встрече. Жизнь закрутила, завертела… Я не мог знать, что мы виделись последний раз, но почувствовал его уход из жизни в марте 1992 года, находясь в очередной командировке в Ереване на заводе «Армэлектромаш» – это правда.

 

Поздно, слишком поздно к нам приходит прозрение в свершённых ошибках. И, как вечное наказание – горечь воспоминаний и невозможность что-либо поправить. Что имеем – не храним, потерявши – плачем. Если плачем – значит жаль потерянного. Если жаль потерянного – зачем терять? Но никто ещё не прожил свою жизнь без потерь – это жизнь, и жить надо дальше.

 

Наказ отца выполнил – с генеалогией нашего рода разобрался. Попутно «нарыл» много иных наработок в этой интересной тематике. Может, кому-то пригодятся. Некоторые из них опубликованы в «паутине» интернета:  

 «О чём рассказал памятник» http://www.necropol.org/bestuzhev-119polk.html

«Осенний марафон» http://www.necropol.org/semenov-rastunovo.html

«Под сенью монастырских стен» http://www.necropol.org/demidovy-zavodchiki.html

«Из истории дворян Демидовых» http://www.necropol.org/demidovy-dvorjane.html

«Эпитафия» http://www.necropol.org/min.html

 

 

Биография Фёдора Ануфриевича Демидова